Без родовспомогательницы, во мраке, без памяти,
На ночь натыкаясь руками, Урала
Твердыня орала и, падая замертво,
В мученьях ослепшая, утро рожала.
Гремя опрокидывались нечаянно задетые
Громады и бронзы массивов каких-то.
Пыхтел пассажирский. И, где-то от этого
Шарахаясь, падали призраки пихты.
Коптивший рассвет был снотворным. Не иначе:
Он им был подсыпан - заводам и горам -
Лесным печником, злоязычным Горынычем,
Как опий попутчику опытным вором.
Очнулись в огне. С горизонта пунцового
На лыжах спускались к лесам азиатцы,
Лизали подошвы и соснам подсовывали
Короны и звали на царство венчаться.
И сосны, повстав и храня иерархию
Мохнатых монархов, вступали
На устланный наста оранжевым бархатом
Покров из камки и сусали.

The Urals, first sight (перевод)
Without obstetrics, in gloom and unconscious
Half-blind of piercing poignant pain
And searching the darkness as if at a loss
The stronghold of the Urals was bearing day
Some mountain ranges were thrown down with thunder
The pant of the train was heard far behind.
So frightened by this noise here and there
The ghosts of firs were dashing aside
Smoking sunrise was almost somnolent
As if to the fabrics and hills it was pored
By maledictory stove- man of forest
As opium added by experienced thief
They woke in flames. From the crimson horizon
The Asians were going down on skis
They kissed feet of hills and put crowns on pine-trees
For they to be their young fiancees
And pine trees have raised and preserving the dignity
That for hairy sovereign considered a “must”
They stepped on the cover of leaf-gold and damask
Laid out with orange velvet of snow-crust